Историческая правда Василия Сурикова

Он настолько же больше их и глубже их, насколько Толстой больше своей дворянской семьи и глубже своего крестьянского пафоса. Суриков — «самое общее», что есть в русском искусстве.

Он не тенденциозен; он пассивен, потому что он стихиен. Он не позволяет себе быть ни мирским вожаком, ни тем более мирским судьей. Он не входит в обсуждение причин и правоты. У народа всегда есть достаточные причины делать то, что он делает, и народ всегда прав.

В его картинах существует лишь 2 движения народной стихии: у него мучается народ и народ вольничает. Второе так же неизбежно, как первое. Одно в другом таится. Одно другим обусловлено.

Здесь разиновщина и пугачевщина, но здесь же и четвертование Степана и Емельки; здесь та запись, которую собственноручно сделал Суриков на рисунке палача в красной рубахе, занесшего кнут над обнаженным мужичьим телом: «До 1863 года. Видел сам».Может быть, это следует назвать его формулой. Он не измышляет, а свидетельствует.

Мы знаем, как Суриков добывал свою историю. Он не был ни ретроспективистом, ни модернистом. Свое воображение, тянущееся назад, он держал в таком же подчинении, как интерес к современности, которую отвела ему жизнь. Приемы его творчества состоят в том, что в прошлом прощупывается сегодняшнее, а в сегодняшнем — прошлое.

В этом основа огромной емкости его искусства. Суриков — гений отбора. Явления и образы российской жизни он подвергал двойному испытанию: на длительность и на общность. Типы и отношения, которые больше не существовали, были Сурикову не нужны.

Ему нечего было делать с тем, что захватила смерть или тронуло тление. К обломкам истории он пафоса не чувствовал. Но и только что возникшая, еще хрупкая жизнь влекла его так же мало. Злободневность он принимал равнодушно; она была поражена пороком незрелости и необязательности существования.