Борис Михайлович Кустодиев

В эти годы он трудился вместе с Репиным над парадно-юбилейным и сложнейшим по творческим задачам «Заседанием Государственного Совета», представленным теперь в Русском музее.

Или когда копировал в Мадриде Веласкеса, будучи пансионером Российской Академии и тогда уже определив для себя «понимание творчества»: «Что такое картина вообще? Это - чудо! Это не более как холст и комбинации положенных на него красок. В сущности ничего нет. А почему-то отделяется от художника, живет своею особой жизнью; волнует всех...»

Начало пути. Пока не угадан свой единственный, сразу узнаваемый стиль «наложения красок», в котором сольются любовь к родной природе, красочные гулянья по площадям и набережным, уют русской глубинки, далекий от правительственной казенщины, народный идеал женской красоты, вольно-песенная красочность национального искусства, смешливосерьезный лубок..

За что его, стоящего особняком, ни с кем словно бы и не сравнимого, не станут поначалу жаловать будущие сотоварищи, обращающиеся более всего к европеизированному прошлому России,— художники-эстеты изысканного вкуса: Бенуа, Сомов, Лансере, Добужинский.

Укорят в «русофильстве», именуя веселую пестрость его холстов «варварской». Но потом «опомнятся» — примут младшего собрата на выставки своего боевитого общества «Мир искусства».

Кустодиев же твердо будет стоять на своем: «Во всяком случае не нам, русским, называть пестроту варварской,— пусть это делают европейцы. А я считаю пестроту, яркость именно весьма типичной для русской жизни».

Ему ли не знать это, выросшему среди базаров, виноградников, садов, причалов Астрахани! Однако его «праздник цвета» еще впереди. Но уже в конкурсной работе «Базар в деревне» (писанной на право заграничного пансионерства за счет Императорской Академии) выпускник Кустодиев заявил тему, со временем вдохновлявшую и утешавшую его всю жизнь.